ВЕРА ОТЦОВ НАШИХ

Двадцатый век привнес в восприятие христианства столько чуждых самому его духу и букве Писания инноваций, что современному человеку крайне тяжело и непривычно открывать для себя взаимоисключающие видения на жизнь в рамках божественного миропорядка и, приподносимого в том числе и под псевдорелигиозным соусом, миропорядка «гуманистического». Обсуждая подобные темы бессмысленно быть дипломатичным или озираться на недоуменно вопрошающие взгляды людей, которым ты сразу же покажешься религиозным экстремистом с анахроничным и неадекватным восприятием духовных и общественных реалий. Однако благо того же общества и будущих поколений может заключаться только в постижении и следовании божественной истине – трансцендентной по отношению к конъюнктуре исторических эпох, прихотей и мировоззренческих предпочтений тех или иных наций, политических, общественных, корпоративных или религиозных групп. Подмена Откровения Божественного «откровениями демогуманистическими» не способствует облагораживанию человечества и искоренению насилия. Она приводит лишь к лицемерию, не ограниченному более никакими рамками, возведенному в исключительную норму межличностного общения и межгосударственных отношений. Бог создал человека по своему образу и подобию и наделил его свободной волей – вершить выбор в пользу добра или зла. Тем самым человеческому роду была предоставлена возможность жить в соответствии со своим убеждениям и в полной мере нести ответственность за собственные действия - следствиями принятых человеком решений. Священное Писание, о недоступности которого в средневековье так любили разглагольствовать протестанты, ныне доступно всем. Но даже самое поверхностное с ним знакомство подсказывает, что критерии Божественной справедливости трансцендентны по отношению к нашим возможностям их системного осмысления. То, что мы называем Божьим промыслом или историческим процессом - многогранная реальность, допускающая интерпретацию на самых разных уровнях – от примитивной констатации эмпирических фактов вплоть до метафизического постижения его закономерностей. Божественное откровение целостно и неделимо. Оно не допускает релятивизма и трансмутации истин, но позволяет человечеству, как единому целому, углублять свое познание Божественного как в смысле знаний, так и на практическом поприще их воплощения в жизнь. Согласно христианскому учению полнота Божественного откровения была реализована спасительной миссией Сына Божьего и апостольской проповедью его непосредственных учеников. Свод Священного Писания, окончательно канонизированного безошибочным и непререкаемым авторитетом первого Вселенского собора в Никее (325 г.) и есть то, что на богословском языке именуется «Сокровищницей Божественного откровения» - Կնիք հաւատոյ или Depositum fidei. Все христианское вероучение является дедукцией - прояснением смысла этой сокровищницы, на основании учительства обладающей Богообещанным даром безошибочности Вселенской Церкви. Современный человек, мнящий себя носителем прогрессивных демократических свобод, идей гуманизма и благ потребительской цивилизации, много столетий стремился к замещению традиционных христианских ценностей новыми, построенными на произвольных философских концепциях, идеями. Насколько ограничен, бесплоден и бесперспективен подобный мир, мы убеждаемся практически повседневно. Проблема не в самих этих идеях и даже не в их конкретной реализации в рамках европейской цивилизации, но в бунте человека против Божественного. Это намного глубже, чем собственно философия. Божественное откровение не восхищается войной и смертоубийством. Война – как наиболее масштабное проявление насилия, без сомнения является печальным следствием грехопадения и несовершенства человеческой природы в ее нынешнем состоянии. Однако она же во всех смыслах есть орудие Божественного провидения - один из важнейших рычагов исторических процессов, длань карающая за грехи, низвергающая и поднимающая из пепла народы, государства и цивилизации. Сейчас принято считать, что традиционное христианское учение о «справедливой войне» «лицемерит», поскольку Иисус Христос якобы отрицал право на применение силы. Личный отказ Иисуса от меча нельзя интерпретировать как тотальный запрет на его использование. Иисус пришел в мир, дабы спасти его через крестную жертву – жертву восприятой Божеством плоти и крови. Без смерти плоти и пролития крови нет жизни. Не будь креста, не было бы и воскресения. Протестантское мышление давно переместило акценты с искупительного кровавого жертвоприношения Агнца Божьего на «бескровный» и радостный факт его воскресения, все более и более интерпретируемого в символическом смысле. Крестная жертва кажется им чем-то необъяснимо чуждым и нелицеприятным. (Сколь же велика боязнь зла перед всеочищающей кровью и всепобеждающей смертью наследующего бессмертие праведника!) Но воскресение Христа, величайшее из всех исторических событий и прообраз возрождения человечества и вселенной, было лишь следствием крестной жертвы, без которой оно потеряло бы всякую онтологическую ценность. Урок, преподанный Христом своею смертью на кресте, есть урок жертвенности, являющейся основой и смыслом жизни христианина. Но нет ничего более лживого и оскорбительного для христианина, как утверждать и настаивать на том, что эта жертвенность может или должна быть бессмысленной. Еще более кощунственно настаивать на «всепрощающей жертвенности», обезоруживающей длань защитника родины и приводящей к смерти сотен и тысяч соотечественников, разорению страны и попранию христианских святынь народами, вечный смысл существования которых сводится к тотальной цивилизационной деструкции и функции разрушения. Великие христианские учители и историки первых веков – Климент Александрийский, Евсевий Кесарийский, Амвросий Медиоланский и Св. Августин недвусмысленно настаивали на священном праве христианина на ведение справедливой войны. Христианская традиция далека от искушения рассматривать войну только как оправданное и необходимое зло. Считалось, что человек, справедливо пользующийся силой, действует по воле Божьей и во имя его, хотя в менее совершенной манере, чем монашество и духовенство, призванное к наивысшей ступени жертвенного служения - по подобию Иисуса Христа. Все великие святые Армянской Церкви, следуя общехристианской традиции, словом и делом подтверждали священный характер войны за отечество. Вспомним Просветителя, благословившего Трдата на отпор врагам отчизны и веры, Св. Нерсеса Великого, распростершего руки над воинством Папа во время Дзиравской битвы… Таких примеров бесчисленное множество. Не через военное ли служение пришел к монашеству «любимец Христа Маштоц» в «чистом и непорочном чреве» которого божественным наитием «были начертаны живые письмена» армянского языка, прообразы которых отчетливо виднеются еще в священных наскальных росписях поднебесных высот Нагорья ?! Западное христианство наиболее лаконично сформулировало свое видение проблемы «справедливой войны» устами святых Августина и Фомы Аквинского. Последний, будучи одним из наиболее признанных и почитаемых Римской Церковью богословских авторитетов, в своем фундаментальном произведении "Summa Theologiae" (III:40) рассматривает проблему войны не иначе как в разделе о любви к Богу. Война не характеризуется как противное божественному милосердию и любви деяние и морально порочный акт. Участие в справедливой по христианским меркам войне есть, пусть не самая совершенная, но действенная форма любви и служения Богу и ближнему. Фома Аквинский утверждает, что мир без войны не является абсолютной ценностью. Если мир и закрепленный им порядок вещей служит объективному укоренению и засилью зла, то предпочтение следует отдавать такой войне, которая в состоянии вернуть людям свободу и право на достойную и духовно созидательную жизнь. Следуя традициям отцов церкви, Фома Аквинский учит, что при определенных обстоятельствах «любовь не только позволяет, но и обязывает христианина прибегать к насилию». Отказ от военной службы и долга перед родиной по причине трусости или по иным частным соображениям является «деянием противным добродетели», а христианин, не желающий прибегнуть к силе ради помощи ближнему, «когда сила есть лучший способ ее предоставить», является «христианином немилосердным». В наше время, напротив, на уровне теоретической морали (на практике ее более чем когда-либо лицемерно и бесчеловечно попирают) господствуют уже упомянутые либерально-гуманистические идеи, считающие войну, безотносительно к причинам ее породившим, явлением постыдным и недостойным «высокого предназначения человеческой природы». Одним из первых западных интеллектуалов, посягнувший на коренной пересмотр традиционных воззрений в этом вопросе, был Эразм Роттердамский. Этот подход стал «идеологически обязательным» критерием «прогрессивности», начиная с эпохи Просвещения, когда заверения о том, что «война недостойна цивилизации и является антитезой благого правления» также стали использоваться для подрыва и диффамации цивилизационных и политических устоев христианского мира. Безусловно макиавелизм или цезаризм присутствовали всегда. Однако никогда доселе у человечества не возникало желание осуществить осознанный и полный разрыв между сферами политического и божественного и узаконить тотальный релятивизм и неограниченную свободу собственных действий, в том числе и инфернального свойства. Ужасы последних войн и несравненно более страшные кошмары грядущих в ближайшие десятилетия великих потрясений – прямое следствие лицемерного и лживого псевдогуманизма, стремящегося очернить и лишить человека и христианские нации права на самозащиту и легитимирующего безбожный, а следовательно и обреченный на крах нынешний миропорядок.

Вернемся к Армянскому миру и попробуем рассмотреть ту же проблему моральности войны и мира в призме наших национальных проблем и задач. Если для современного Западного мира война цивилизаций еще какое-то время будет оставаться явлением абстрактным и мало знакомым на практике, то в нашем случае она веками сопутствует нашему бытию. Вместе с тем, как бы это не резало слух доморощенным псевдопацифистам и «либералам», мечтающим о всякого рода «урегулированиях» и «интеграционных процессах», наше географическое положение и непрестанные тотальные опасности, довлеющие над каждым из поколений автохтонов Нагорья, делают нас одним из наиболее привилегированных народов мира. В рамках этой темы при всем желании мы не сумеем подобающим образом раскрыть место и роль Нагорья и армянства во всемирной истории. Единственное, что придется констатировать, так это полное непонимание большинством армян полюсности своего в ней положения. Поскольку слово полюс само по себе подразумевает и ассоциируется с понятием полюса силы, то нетрудно понять, почему плачевное политическое и духовное состояние многих поколений хранителей Нагорья исказило до неузнаваемости восприятие ими своего места в человеческой истории. Логическое завершение деградации этого восприятия мы находим в теории экс-мхитариста отца Левона Погоса Зекияна, получившей широкий отклик в диаспорных кругах. Согласно его воззрениям главная миссия армянства «быть посредником между восточной и западной цивилизациями» - неким «мостом», налаживающим взаимопонимание и сглаживающим мировоззренческие разногласия между ними. Даже такие приоритеты как построение жизнеспособного армянского государства и возвращение армян из рассеяния на Нагорье рассматриваются либо как второстепенные, либо как попросту нереализуемые и смещающие акценты с «истинных» приоритетов идеи. Вне сомнения, построение жизнеспособной и сильной армянской государственности и возрождение армянской сущности Нагорья есть основной и непосредственный, хотя и не единственный приоритет армянства. Без его претворения в жизнь Армянский мир так и не получит возможность реализовывать предопределенную ему самой историей творения миссию первичного цивилизационного центра, посредника и преобразователя метафизических священных энергий – главных функций Армении - «Страны Священных Законов». Но миссия может быть лишь следствием возрождения армянской сущности Нагорья. Не углубляясь далее в метафизическую суть армянской миссии, укажем на главное – продолжение исторической миссии армянства вне Нагорья невозможно. Армянин, выкорчеванный из исключительной по всем параметрам среды своего географического и духовного обитания, не способен на протяжении сотен или даже десятков поколений сохранять непорочным «храм армянской души» и изначально вложенную в него потенцию претворения в жизнь собственной цивилизационной миссии. Армяне, оставшиеся жить на подконтрольной им малой части Нагорья, даже будучи в массе своей, по меткому замечанию Мовсеса Хоренаци «Փախչողք ի ժառանգութենէ» «бегущими от наследства», благодаря физическому контакту с Нагорьем, продолжают латентно оставаться носителями упомянутого Хоренаци армянского цивилизационного «наследства», которое, в предначертанное волей Провидения и историческими циклами время, может быть возвращено к жизни, проявлено даже малым внутренним импульсом. Армяне же диаспоры суть жертвы истории. Армянская диаспора может сохранять относительную жизнеспособность и ограниченную цивилизационную эффективность только при наличии армянской государственности на Нагорье. При этом все ее бытие должно строиться на осознании инструментальности, временности и одновременно противоестественности своего существования вне Нагорья. Теперь о сопряжении национальных и христианских ценностей и приоритетов. Это тоже отдельная и очень важная тема. С глубокой болью приходится констатировать, что на фоне практически полного невежества и безразличия общества в армянской интеллектуальной среде получили развитие многие опасные тенденции, искажающие и извращающие суть сопряжения национальной и религиозной составляющих сущности Армянского мира. Несколько упрощая картину, можно выделить два основных вектора этих искажений. Первый являет собою крайне примитивную конструкцию, основой которой является тотальное отвержение христианства как «чужеродной» религии, разрушившей «исконный армянский архетип» и приведшей к потере государственности и рассеянию. Некоторые маргинальные «ультранационалисты», впадая в подобную крайность, требуют запрета Армянской Апостольской Церкви, признания Св. Григория Просветителя «виновным в организации первого в истории геноцида армян», а само принятие христианства рассматривают как крупнейшую политико-идеологическую диверсию «внешних сил». Создается граничащее с уверенностью впечатление, что советская репрессивная система после первых десятилетий преследования христианства через грубое насилие, в последствии навязала родившемуся уже в советское время и отчужденному от армянской христианской традиции поколению интеллигенции идею о взаимоисключаемости национальных и христианских ценностей. На наш взгляд именно это и стало наиболее изощренной и удачной идеологической диверсией – дискредитировать христианство, противопоставив его возрождающемуся национализму. Удар был безусловно коварным, поскольку изъятие христианского пласта из армянской национальной культуры, вопреки гневному пылу поклонников языческого периода, оставит нас перед белым листом «tabula rasa» и пустотой, за которой прямая дорога к окончательной деградации и небытию. Это не значит, что до дохристианская армянская культура была «пустым листом». Однако принятие христианства стало новой великой вехой в поступательном проявлении нашей цивилизационной сущности, поднявшей и позволившей нам осознать смысл и цель армянского бытия на качественно новом уровне. Тем самым, армянская духовность и культура христианского периода не являются антиподом архетипу «искомой» армянской сущности периода языческого, а онтологическим продолжением ее, преображенным светом Божественного откровения и исполненным новым совершенным пониманием метафизического. Второе, более умеренное направление, избегает фронтального системного противопоставления языческого и христианского периодов армянской истории. Не отвергая на корню достижения и идеалы армянского мировоззрения и духовности христианского периода, сторонники второго направления, тем не менее, находят немало фундаментальных «изъянов», оставляя в силе основное обвинение в том, что христианство есть по сути чуждая Армянскому миру религия. По их мнению, любая, даже самая глубокая адаптация христианства в армянскую реальность обречена на малую эффективность и ущербна как с духовной так и идеологической точки зрения. Подобные воззрения опять таки являются плодом отсутствия знаний и мировозренческого примитивизма. Христианство невозможно постичь эмпирическим усвоением часто намеренно искажаемых фактов его истории и догматики. Христианство, как Богооткровенная религия, может познаваться исключительно внутренним духовным опытом человека. Основанные на рационализме критические воззрения на религию сами изначально ущербны, поскольку a priori строятся на отрицании внематериального метафизического бытия. Существуют вещи, познаваемые только наитием, верою и благодатью.

Вне зависимости от того, как себя позиционирует человек по отношению к религиозному опыту и христианской духовности, невозможно не признать, сколь глубоко и плодотворно она пронизала все жизнетворные ткани Армянского мира. Принятие христианства вовсе не было безмерной трагедией и крушением «великого языческого наследия» Нагорья. На момент принятия христианства армянское «язычество» пребывало в глубочайшем упадке и было погребено под бесчисленными заимствованиями элинистических и других инородных культов. Слово «язычество» без стеснения поставлено нами в кавычки по той простой причине, что века, непосредственно предшествующие принятию христианства, были несравнено более далекими от прототипа и истока собственно армянского восприятия божественного. Давно доказано, что у истоков основных политеистических систем лежит завуалированное или с незапамятных времен искаженное убеждение в монотеистическом характере Божественного. Цивилизационный взрыв, произошедший на Нагорье на заре человеческой истории и его импульсы, пронизавшие отстоящие на тысячи километров пространства, угасая, привели к нарастающим искажениям, которые по прошествии тысячелетий, в предопределенное историей время, привели к краху «языческую» систему, уступившую место истинному и искомому монотеизму. Не случайно, что языческая культура Армении последнего дохристианского тысячелетия не оставила внешне чего-либо внушительного. Списывать «грех» ее уничтожения исключительно на рвение Просветителя просто несерьезно. Его «фанатизм» был не большим, чем где-либо в ином месте в ту эпоху. Даже в Египте и Сирии, где рвение о вере иногда действительно принимало чрезмерные формы, памятники письменности и языческой архитектуры, по большей части, оставались невредимыми. Выражение «не оставила внешне чего-либо внушительного» вовсе не случайно. Христианство было именно той совершенной религиозной системой, которая могла вернуть Армянскому миру погребенную под прахом тысячелетий, но в глубине подсознательно так и не забытую, новую и «старую как вечность» искомую истину и невиданную ранее благодать преображения в ней. Нельзя не затронуть также аргумент о чужеродности христианства для Армянского мира, как религии «зародившейся» вне Армении. В действительности это очень слабый и примитивный аргумент, могущий стать прибежищем людей неспособных или не утруждающих себя желанием видеть закономерности философии армянской истории. В рамках этого обсуждения мы лишь кратко констатируем явление асимметрии географического распределения сакральных центров Нагорья и неизученности креативных функций непосредственно сопредельных ему контактных территорий. Перечислим лишь три знаменательных случая из армянской истории, иллюстрирующих упомянутую «ассиметрию» и привнесение «извне» основополагающих идей, действий и открытий: возвращение hАйка из Междуречья на Нагорье, обретение армянского алфавита в пограничной Урхе (Эдессе) и торжественное возвращение с ним Месропа и, наконец, возвращение Давида-бека из Вирка в Сюник, символизировавшее начало военно-политического возрождения Армянского мира и воскрешение очистительной силы его оружия.